ИВАН МОТРИНЕЦ

КЛАВКА, ИЛИ ПОЧЕМУ СМЕЯЛИСЬ ЗВЕЗДЫ...

Участковый инспектор Пороховчук не слыл Анискиным, но пытался чем-то быть похожим на него. А почему бы и нет? "То герой литературный, а я реальный, живой" - рассуждал он, заглядывая то в один, то в другой подъезд жилых домов. На своем участке он знал каждый закоулок и до чрезвычайности гордился этим. Иногда подшучивал над собой: "Не большой, но начальник".

"Человек на своем месте" - говорили о нем жители микрорайона. Знали его хорошо. Ещё бы: пятнадцать с гаком лет на одном участке! Так что те, кто только родился, когда он пришёл на эту территорию, скоро своими семьями обзаведутся. Что ни говорите, а интересно быть свидетелем жизненного процесса. До всего у инспектора было дело. А иначе и жить, считал Пороховчук, не стоило. Польза должна быть. Поэтому со всей ответственностью относился к жизни вверенного ему участка. Иногда задумывался: "Всё таки жизнь моя проходит не зря. В чем-то оставляю частицу себя…" Как видите, участковый инспектор был немного философом. В своей работе он видел какую-то особую закономерность, ему казалось, что если он где-то "бросит якорь", - то им придется без него трудно. Да и врос здесь "по уши". Его подопечным много не нужно: лишь чуть-чуть внимания. И наоборот, если что-то случилось, он всегда мог рассчитывать на их помощь. Жители быстро определяли, кто мог сотворить ту или иную пакость.

Проходя мимо дома Клавки, подумал: "Не помешает заглянуть, как там у неё дела?.." Таких клиентов, как гулливая Клавка, у него на учете было предостаточно. Если удавалось с боем вырвать путевку в ЛТП, отправлял на лечение, но другие появлялись, как грибы после дождя. "Вот так кустарным способом и ведем борьбу, - печалился инспектор. - Ни конца, ни края. Какая-то вечная карусель. А ответ держать приходится участковому", - рассуждал Пороховчук, подходя к Клавкиной калитке. Капитан толкнул калитку - она тотчас открылась. Это почему-то его насторожило. "Клавка-то, поди, всегда закрывается наглухо, ещё и проволокой вокруг столба закрутит, а тут… Ладно. Поглядим. Мало ли? - незлобливо подумал он.

По хорошо выстеленной брусчатой дорожке Пороховчук направился к дому. В комнате и на кухне горел свет. "Ты гляди, не спит" - удивился Пороховчук и, подойдя, постучал в окошко. Никто не отозвался. Тишина. Немного постоял. "Видать, загуляла баба, - подумал он, - с такими всякое случается". Решил подождать: а вдруг явится, округи всей красавица. Шли минуты. Участковый курил на крылечке, а Клавка все не появлялась. Стрелки часов показывали полночь. "Бог с ней, с гулёной", - решил участковый и неспешно направился к калитке. Обернулся напоследок, вздохнул - и аккуратно затворил за собой калитку.

Опорный пункт, или, - как иронично называл на современный лад сам инспектор, - "офис шерифа", находился неподалеку. На всякий случай решил зайти: не грех перезвонить дежурному по райотделу, выяснить оперативную обстановку, а затем можно и домой двигать. Умаялся за день. Да и возраст, - чай, не 20 лет…

После невесёлых криминальных новостей, услышанных от дежурного, идти домой Пороховчуку отчего-то перехотелось. Неспокойно было на душе. А почему - и сам не знал… Ах, да Клавка-гуляка! И участковый вдруг почувствовал: нынешняя ночь закончится для него по-особому.

Побарабанив ещё некоторое время пальцами по потрескавшемуся от времени столу, инспектор неожиданно для самого себя решил ещё раз наведаться к этой непотребной бабе Клавке Закандыбиной, чтоб ей ни дна, ни покрышки…

В окнах дома продолжал гореть свет. "Не пришла, стервоза…-констатировал Пороховчук. - Завеялась, а электроэнергия впустую расходуется, - непорядок. А вдруг - пожар?! Вот так номер, чтоб я помер! Этой напасти ещё не хватало…" Подставил к окошку колченогую табуретку, которую заприметил ещё в прошлый раз, заглянул всередину.

Обстановка на кухне свидетельствовала о недавнем пьяном гульбёже, который гремел здесь не один час. На столе стояли мутные стаканы, врезанные наспех консервные банки с зазубренными краями, опорожненные бутылки из наидешевейшего плодоягодного вина, огрызки чёрного хлеба.

"Чёрт знает что!" - сквозь зубы выругался участковый, но тут же осёкся: в тени, отбрасываемой печью, просматривался какой-то бесформенный продолговатый предмет - матрас - не матрас, пальто - не пальто… Батюшки-святы, - а ну, как это человеческое тело! - мелькнуло нехорошее предположение. Он энергично тёр глаза, всматривался в странное нагромождение у печки, и никак не мог определить, что же это такое на самом деле. - Эх, незадача, действительно, "мартышка к старости слаба глазами стала"! На пенсию пора, хватит! Отстрелялся, старый слепой крот!".

Вот так, причитая вполголоса себе под нос, слепой старый крот, кряхтя слез со скрипящей, готовой развалится в любой момент табуретки и растерянно остановился посреди двора.

- Ничего не поделаешь, - вздохнул наконец Пороховчук, мысленно признавая своё офтальмологическое поражение и включил переговорное устройство: требовалась подмога.

Минут через пятнадцать послышался пулемётный треск мотоцикла, а чуть перегодя перед Клавкиной калиткой молодцевато спрыгнул со своего железного коня оперуполномоченный Вася Дублянский.

- Ну, что там, Максимыч? - нетерпеливо спросил молодой опер.
- Иди взгляни сам…- уклончиво предложил участковый, не желая ни с кем делиться тайной своего печального офтальмологического открытия.

Оперуполномоченный Вася с готовностью взобрался на нервно вибрирующий табурет и ударил в окно мощным лучом оптического фонаря. Капитан Пороховчук придерживал на всякий случай ветхую табуретку, стараясь при этом не выказать перед молодым сотрудником своего нетерпения.

- Всё, Максимыч! - резво спрыгнул со скрипящей подставки деловой опер. - Вы правы: возле печки лежит тело. Женское тело, - уточнил опер Вася Дублянский.
- Та-а-ак…-раздумчиво протянул. - Оставайся на месте, а я пойду будить понятых.

Когда заспанная, наспех одетая публика наконец-то собралась на Клавкином подворье, участковый произнёс краткую назидательную речь:

- Значится, так, уважаемые товарищи. Несмотря на позднее время, придётся вам потрудиться вместе с нами во благо, эт-т-а…общественного порядка. Ибо - нехорошие дела творятся в доме гражданки Закандыбиной Клавдии, - он почему-то сделал ударение не на первом, а на втором слоге, отчего на присутствующих повеяло таинственностью и загадочностью времён древнеримского императора Клавдия. - Вот и сейчас: для уточнения обстановки в доме означенной гражданки - необходимо выделить из вашей среды двое понятых.

- Да что там выяснять - дрыхнет она "в отрубях"! - популярно объяснила ситуацию полнотелая соседка с заплетенной на ночь косичкой. - Или этим… как его…сексом занимается…- предположила полночная дама, и в её голосе явственно прозвучали нотки здоровой женской зависти.

- Открыла тут, знаешь-понимаешь, настоящий притон! Даже дети в песочнице обсуждают этот вопрос! - вклинилась в полемику бывшая медсестра, вернувшаяся недавно из зоны за содержание подпольного абортария. - Судить её надо, сте-е-ер-ву-у-у! - вынесла жёсткий вердикт мстительная акушерка, уже видящая в мечтах, как красивая Клавка чистит зэковские нужники.
- А милиция-то, милиция куда смотрит?! - вдруг восторженно заорал изгнанный из "органов" за взяточничество старшина, часто перебирая при этом ногами, обутыми в украденные в райотделе сапоги.
- Вы правы, гражданин Спасокукицкий, - покаянно молвил участковый, - есть в этом факте и доля моей вины. - Но! - возвысил голос идеологически подкованный страж правопорядка. - Я хочу задать вопрос вам, как бывшему сотруднику милиции: а куда смотрели персонально вы? А куда, - инспектор торжествующе оглядел присутствующих, - смотрела об-щест-вен-ность?! А-а-а?!

Общественность пристыжено молчала, по-видимому, остро переживая своё невмешательство в Клавкины алкогольно-сексуальные излишества.

- То-то и оно, - сбавил обороты ушлый инспектор. - Все вы герои в своей хате окна бить! А вот вмешаться в судьбу катящегося в пропасть человека, - он по актёрски эффектно взметнул руку в сторону светящегося алкогольно-сексуальными огнями вместилища разврата, - это вам слабо! Но, полагаю, это послужит всем хорошим уроком на будущее, - примирительно завершил свою страстно-публицистическую речь милицейский трибун. - А теперь прошу понятых войти в помещение Закандыбиной Клавдии, - и вновь пахнуло на соседей атмосферой заговоров и тайных убийств эпохи Древнего Рима - вместе с сотрудниками правоохранительных органов.

Всё же, наверное, тягостная атмосфера древнеримской империи - в какой-то мере возымела определённое воздействие на ситуацию в местном рассаднике зла. Ибо то, что увидели доблестные правоохранители вкупе с доблестными понятыми, повергло их в печаль и уныние. Потому как возле печки, на давно неметеном полу в луже темно-красной крови распростёрлось бренное Клавкино тело. Голова её была разбита.

- Дела-а-а…-протянул участковый и со значением посмотрел на понятых, словно возлагая на них вину за происшедшее в квартире гражданки Клавдии Закандыбиной. - Дублянский! - властно обратился он к молодому оперу, который невольно засмотрелся на голые ноги, погибший в Бозе, гражданки К. Закандыбиной. - Доложи дежурному: у нас - убийство, пусть высылает оперативную группу.

А далее всё происходило, как и требует того серьёзный учебник криминалистики: был произведен первоначальный осмотр разгульного Клавкиного тела, а также её вакашеского жилища, - этого средоточия безобразных возлияний и грубого средневекового сладострастия. Бегло осмотрев бездыханное тело гулящей молодухи, хорошо поддатый судмедэксперт неуверенно изрек:

- Вроде бы…э-э-э…тр-р-руп…И сме-е-ерть наступила от…эт-т-того…от уда-р-ра в область…головы…Вр-р-ро-де бы…
- Так "вроде бы" или точно? - недовольно поинтересовался участковый Пороховчук.

Судмедэксперт долго смотрел на непонятливого инспектора немигающим взглядом, грустно икнул и наконец вынес окончательный вердикт:

- Т-т-точно…вроде бы…

И тут Пороховчуку стало отчего-то грустно. А ещё - жаль Клавку. Хоть и доставляла она ему немало хлопот, но в душе участковый сострадал ей. Да и как было не проникнуться состраданием: ведь на глазах у всего честного народа спивалась безвредная, добрая, красивая баба, а помочь ей, вытащить из трясины заблудшую душу было некому. Ну, что его, Пороховчуковы потуги: увещевания, штрафы, приводы, наконец, направление в ЛТП. А толку?..

Попался бы ей толковый мужик, да увёз бы отсюда за тридевять земель в какой-нибудь благодатный безалкогольный край, да нарожали бы они здоровых красивых детей! Так нет же, не попался Клавке нормальный спутник жизни, и вот тебе закономерный финал: пропала баба ни за понюшку табаку, отправили её не под венец, а - в городской морг.

- Ну, вот, граждане, - с преувеличенным оптимизмом обратился к соседям Пороховчук, - приказала долго жить Клавдия, так что теперь вздохнёте, небось, с облегчением, а? Не жизнь пойдёт, а - масленица!

- Ты чего-то радуешься? - с явным неодобрением отозвался изуродованный на заработках плотник. - Одним правонарушителем стало меньше, - гляди, и майора дадут? За качественную, так сказать, "профилактическую работу"?

- Это вам нужно радоваться, соседушки разлюбезные, - ведь не стало злостной нарушительницы вашего покоя. А мне что: не Клавка - так Ванька испортит отчётность за текущий квартал. Так что ты не дюже переживай, земляк, - повышение в звании мне абсолютно не грозит. Это же из-за таких помощников, как вы, поётся о нашем брате песенка: "Капитан, капитан, никогда ты не будешь майором…"

- Обижаешь, Максимыч, обижаешь! - поджала тонкие губы бабушка пятерых внуков Феофановна. - Мы к тебе всей душой, ты нам - про душевный покой.
- Покой вам только снится! - убеждённо заявил напоследок Пороховчук. - Пока будете друг к дружке относиться, как к прошлогоднему снегу! Пока вам всё будет "по барабану"!

Ну, что ж, хоть Клавки не стало, но жизнь-то продолжается. Решили: какая бы она ни была, а похоронить её нужно по-человечески. Скинулись, кто сколько мог, на гроб, на крест, - ведь нынче и умереть без денег нельзя. Как-никак, своя же была, многие выросли вместе с ней на одной улице. А то, что спуталась с тёмными личностями и оттого и жизнь её пошла наперекосяк, - так это от сиротства Клавкиного. Ведь с малолетства осталась она без родителей. А бабка…что с неё возьмёшь, со старухи? Тянула внучку, пока могла, а как померла, - осталась Клавочка бесхозная и - пошла вразное. Как пошла, да так и не смогла остановиться. Судьба, знать, у неё такая несчастливая.

А кое-кто из собутыльников начал, конечно, загодя "поминать" безвинно убиенную деваху. Дескать, такая классная чувиха была, с друзьями последним могла поделиться, жаль, мол, что так рано ушла - ей бы ещё жить да жить. И что же это за супостат, что за изверг, у которого рука поднялась на такого человека?

Именно этот вопрос в наибольшей мере интересовал сотрудников милиции. На Клавкином подворье они вели опрос людей, так или иначе соприкасавшихся с погибшей, но покамест какими-либо достижениями похвастаться, увы, не могли.

А подготовка к похоронам меж тем продолжалась. Определили время и место захоронения, обсудили все вопросы, связанные с поминками. И когда мрачные сыщики убрались со двора, несолоно хлебавши, решили, что не грех бы выпить по стаканчику - другому за упокой мятежной Клавкиной души. Сказано - сделано. Сметливые бабоньки тут же спроворили на стол, и под старой яблоней, раскинувшей ветви у самого заборчика, неспешно потекло застолье.

Естественно, сначала, как и годиться в таких случаях, говорили о Клавке, о её достоинствах - и человеческих, и чисто женских, сетовали на невезучесть, на судьбу-злодейку, о том, кому достанется теперь опустевший дом, поскольку была его хозяйка одинока, как перст. Потом перешли на вопросы житейские, наболевшие, - у кого их нет в наше смутное и нервное время.

Но вдруг издалека послышалась громкая песня - и все, как по команде, смолкли. Ибо это был наглый вызов и местным традициям, и общественному мнению, которые здесь, несмотря ни на что, почитали и повсеместно блюли. Посудите, в конце-концов, сами: весь микрорайон готовится к печальному мероприятию, а тут - на тебе, песня! Ни стыда, ни совести у человека.

Коллектив, восседавший под старой яблоней, напрягся, размышляя, как бы это пожёстче наказать осквернителя вековых традиций, дабы другим неповадно было.

А песня меж тем приближалась: "Миллион, миллион, миллион а-лых роз, из окна, из окна, из окна видишь ты!".

И вот наконец осквернитель показался из-за угла, и поминальников, всех до единого, будто подбросила из-за стола невидимая сила. Из грудей вырвался вопль изумления. Да и было чему удивляться: прямо на них, босиком, в черном не по росту халате, но зато с букетом полевых цветов шла…покойная Клавка. Шла и самозабвенно орала про "миллион алых роз". Покойница была явно поддатая.

- Свят-свят-свят! - мелко закрестилась старушка Феофановна. - Изыди, сатана! Господи, спаси нас и помилуй!

Увидев на своём дворе странный коллектив, застывший в неестественных позах, Клавка растерянно остановилась и замолкла. Возникла сцена, отдалённо напоминающая финал бессмертной комедии Н.В. Гоголя "Ревизор". Первой пришла в себя Клавка:

- Эй!.. Вы чего на меня уставились? И, вообще, - что вы там все делаете?!
- Во даёт! - изумился давний Клавкин воздыхатель Васька Хмырь. - Поминки справляем, во чего делаем!
- А по ком поминки-то?.. - озадачилась Клавдия Закандыбина и потерянно опустила руку с цветами.
- Да по тебе же! По тебе, каналья ты этакая! - радостно завизжал Хмырь от распиравших его чувств, а затем с распростёртыми объятиями кинулся к ожившему предмету своих воздыханий.
- Да вы что, братцы?.. Белены объелись или допились до галюников?! - обиделась Клавка, отстраняясь от Хмыревых объятий. - Какие у чёрта поминки?! Вот же она, я! - грохнула себя в грудь вернувшаяся с того света дамочка. - Живая и невредимая! Можете убедиться и пощупать! Да не ты. Козёл поганый! Хлестанула она букетом по Васькиной морде. - Ишь, обрадовался! Погоди, у меня с тобой разговор особый будет, варнак, образина немытая, мать твою-через-этак! - и дальше понёсся такой искромётный, виртуозный мат, что ошарашенные поминальщики наконец-то поверили, что перед ними настоящая, всамомделишная, воскресшая, воспрявшая, и восставшая из мёртвых Клавка свет-Закандыбина!

- Клав-ка-а-а! - взревел поверивший в чудо народ и ринулся к чудотворной молодухе в чёрной хламиде, дабы налить на неё поток неудержимых радостных эмоций, взбурливших в объятых до недавнего времени скорбью сердцах.
- Чудо гороховое! Жива, зараза! Дай-кось я тебя почеломкаю! - подпрыгивая от нетерпения ближайший алкогольный соратник с огромным в прожилках носом, цвета государственного флага первой страны победившего социализма.
- Удивительная! Восхитительная! Бо-ж-ж-е-е-ст-венна-а-я! - выцеловывая грязную Клавкину длань от запястья до предплечья, выговаривая высоким дискантом недавний диакон, изгнанный из храма Божьего за систематические прелюбодеяния с местными прихожанками.
- Да погодите вы, кобели рваные! - враз остудила пыл набросившихся на Клавку мужиков её закадычная подружка Нюрка. - Дайте человеку вздохнуть! Не видите, что ли, она же едва на ногах от усталости держится!

И, действительно, Клавдия едва держалась в надлежащем вертикальном положении, но отнюдь не от усталости…Поэтому Нюрка, бережно поддерживая товарку за растворившуюся в аскетическом монашеском балахоне талию, осторожно оттранспортировала её на родное подворье, где, соблюдая необходимые меры алкогольной предосторожности, усадила во главе поминального стола.

Не поддалась всеобщему ликованию только набожная старушка Феофановна. Продолжая беспрестанно креститься, она время от времени взборматывала, как заклинание, - "Изыди, сатана!" и тихонько втягивала в себя утиным носиком воздух, стараясь уловить в нём присутствие серы. Когда же потусторонняя блудница Клавка воцарилась во главе скорбного стола, набожная старушенция незаметно поднялась и засеменила в сиреневые сумерки.

- Ну, что ж, - со свиданьицем, Клавдия Антоновна…- степенно поднялся со стаканом в руке изуродованный на заработках плотник Игнат Порфирьич, доморощенный философ и признанный в округе авторитет. - Как говориться, здоровья и долгих лет жизни во славу нашей…

Закончить свой витиеватый тост местное интеллектуальное светило не успело, так как вечерний воздух огласился чьим-то торжествующим возгласом:

- Так вот ты где, драная кошка! - и на освещённой части двора показался участковый Пороховчук, из-за плеча которого боязливо выглядывала верная христианскому учению бабушка Феофановна.

- Максимыч! Дорогой! - запричитала Клавка и со всех ног бросилась к капитану, размазывая по одутловатому лицу большие алкогольные слёзы.
- Ты откуда явилась - не запылилась? - пресёк всяческую сентиментальщину страж порядка.
- Из морга, Максимыч, из морга, будь он неладен!
- А ты у ей документ спроси! Документ из морга пущай представит! - не унималась хранительница христианских постулатов Феофановна. - Как это её, усопшую, из морга домой отпустили? На добавку, что ль, водку пьянствовать?! Не Клавка это, видит Бог, а - Люцифер, принявший личину Клавкину, истинный сатана! Изыди, проклятый!

- Да погоди ты, Феофановна. Прекрати призывать народ к распинанию! Это карается Уголовным кодексом! Дай с человеком поговорить. Нужно выяснить все обстоятельства воскрешения гражданки Закандыбиной из мёртвых. Так я говорю, товарищи? - обратился хитрый Пороховчук к присутствующим, которые враз притихли, застуканные участковым на горячем за распитием спиртных напитков в особо крупных размерах. - Кто за это предложение, - прошу поднять руки! - повернул процедуру капитан в современное демократическое русло. - Та-а-ак…Кто против, кто воздержался?.. Ага, Феофановна против. Стало быть, большинством голосов прошло моё предложение. Феофановна, сядь, я тебе слова не давал! - и по-парламентски официально - к растерявшейся Клавке: - Прошу, Закандыбина, вам слово…

Та неуверенно оглянулась на притихших поминальщиков, подпоясала совсем некстати чуть распахнувшийся халат и, глядя прямо в глаза представителю власти, начала.

- Дело, значицца, было так…Отмечали мы у меня на хате день рождения Паши Зиброва. Я на него запала когда-то по-чёрному. Когда он разведётся с Мариной, я за него замуж собиралась. Ну, так вот, в честь такого праздника врезали мы как следует. Я, хоть кирная вдребодан, но всех выпроводила, думаю, как бы до койки дохилять, чтоб покимарить. Глядь, - откуда ни возьмись, Васька Хмырь, видать, в сенях за дверью схоронился.

Ну, подруливает он ко мне со своими захилонами: "Ах, Клавочка, ах, рыбочка моя ненаглядная, я так тебя люблю". Я ему честно указываю путь к счастливому будущему через три, извиняюсь, буквы. Не секёт, козёл поганый. "Я, -говорит, - ещё не таких тёлок обламывал. Так что, говорит, ты не очень-то выёживайся! Не то закопаю". Я ему опять интеллигентно так объясняю, дескать, не отвалишь - тебе самому рога обломают, закопают, и никто не узнает, где могилка твоя.

Тогда этот лох из Самбора начинает у меня перед лицом руками размахивать. Ну, вы знаете, я девушка вспыльчивая, и пока он на языке глухонемых мне в любви объяснялся, я ему и засадила пяткой промеж ног, так что он света белого не взвидел. "А теперь, говорю, иди к своему гинекологу, чтоб он тебе повреждения исправил".

Другой бы воспитанный чувак извинился за причиненное беспокойство и ухилял. Но не тот человек Васька Хмырь, он хлопчик малообразованный и грубый, и не успела я уклониться, как он звезданул мне по голове своим кулачищем - и я отклонилась. Что было дальше, не помню…

- Ах ты, пас-ку-у-да-а! - ринулся к Ваське Хмырю раненый стрелой Амура экс-диакон. - Да я тебя…за изнасилование!..
- Спокойно, граждане, спокойно! - остановил наметившийся бой быков маститый милицейский тореро Пороховчук. - Продолжайте, Клавдия Антоновна…

- Ну, так вот…Очухалась я от зверского холода, колотит меня, как с похмелухи. Я себя мац-мац, батюшки-святы, а я ж голая, лежу, в чём мать родила! Да ещё темень такая, вроде у негра в заднице. Я туда, я сюда - ни одёжки моей, ни одеяла. Ж-жуть! Что, думаю, за хреновщина? И где же я это оказалась?! Вроде не сплю, не галюники вроде, а я, - как в могиле живьём похороненная. Страшно мне стало, братцы…Уж так страшно, хоть "караул!" кричи. Неужто, соображаю, Васька, подлец, и в самом деле живьём меня закопал?! У-у-у-у! Как я тут от ужаса за-во-о-о-ю-ю!.. Аж у самой мурашки по спине поползли. Ору-ору, а толку никакого. Ну, думаю, всё, молиться надо, пришёл мой смертный час…

- А-а-а, блудница! Как смерть замаячила, так Бога сей момент вспомнила!
- Феофановна! - нахмурился участковый. - Ещё одно нарушение - и я лишу вас права участвовать в слушаниях! Продолжайте, Закандыбина…

- Да как же я буду продолжать, Максимыч, ежели меня всё время сбивают?! - закочевряжилась Клавка.

- Игнат Порфирьич, пересядь-ка поближе к нарушительнице и следи за порядком, - распорядился председательствующий капитан Пороховчук и слушания продолжились.

- Стало быть, на чём я остановилась-то?.. - наморщила лобик докладчица. - Ага, на молитве…Когда и это святое дело не помогло, стала я песни петь. Эх, думаю, помирать - так с музыкой! Да ка-а-ак заору свою любимую: "Милли-он, милли-он, милли-он а-лых роз!"
Вдруг слышу - какие-то звуки невдалеке. И я тут же - ну орать, что есть мочи! Даже если это Хмырь, - чёрт с ним, с Хмырём, лишь бы выбраться из этой преисподней! Ору благим матом, а что мне ещё остаётся делать?..

Когда это раздаётся ржавый такой скрип, впереди отворяется дверь, свет прямо в лицо мне бьёт. Я зажмурилась, но слышу, что кто-то ко мне топает. Ежели, соображаю, опять Васька, - я ему всю харю расцарапаю! Тут щёлкнул выключатель, я от яркого света зажмурилась.

Вдруг - голос около меня: "Ты чего это, дура, раскричалась? Не на базаре, чай! Тут мёртвые спят вечным сном, им тишина нужна, а ты орёшь, как свинья недорезанная!" Открываю один глаз, гляжу - мужик незнакомый, но, слава Богу, не Васька. "Сам ты, говорю, свинья! Полежал бы тут в холодине - ещё не так бы заорал! И не пьялься на меня, - ты что, никогда голой бабы не видал?!" Мужик этот сплюнул всердцах и говорит, подлец этакий: "Да мне на живых баб-то смотреть тошно, а на мёртвых - и подавно!" Тут я обозлилась: "Это кто же, говорю, мёртвый, я, что ли?!" - и слезаю с холодного мраморного стола. "А то кто же, - орёт мужик, - разуй глаза - тут все мёртвые!"

Я впервые огляделась - и мне стало жарко: вокруг на столах лежали голые мертвецы…"Гос-с-споди, говорю, да за какие такие грехи меня сюда определили?". "Да уж не знаю, отвечает, тебе видней. Но если уж привезли тебя к нам на трупарке, то есть ты самая настоящая покойница. И если будешь ты орать да безобразничать, да нарушать внутренний распорядок морга, - то я досрочно тебя обмою, продезинфицирую и в секционную, то есть, в разделочную, отправлю! Поняла?" А я стою перед ним, ни жива, ни мертва, дрожу, стараюсь понять, что же со мною дальше будет?

"А зачем меня разделывать, спрашиваю, коль, я жива, даже разговариваю с тобой?".. Он зыркнул на меня, как на ненормальную да и говорит: "А меня, говорит, это не колышет! Прокурор хочет знать причину твоей смерти, ясно? А против прокурора не попрёшь. Потому как прокуроры завсегда правы. Это, как против лома нет приёма. Усекла? А чтоб узнать причину твоей смерти, тебя нужно вскрыть. А пока суд да дело, загнали тебя в морозильную камеру, чтоб потроха твои от жары не начали портиться. Кому с тобой, завонявшейся, охота будет возиться? Тем более, эксперты у нас ребята молодые, интеллигентные…

Я постояла, подумала. "Мужик, говорю, будь человеком - выпусти меня отсюда, а? Я тебя, клянусь, отблагодарю. Всё отдам - только отпусти ты меня, Христа ради!" Он внимательно так посмотрел, спросил. Как зовут, а потом и молвит: "Хорошо. Клава, я тебя вызволю отсюда. Только дай слово, что пить больше не будешь". Брякнулась я перед ним на колени, заголосила - заплакала, а дала страшную клятву - перед ним и перед всеми присутствующими покойниками.

"Я тебе верю, Клава. Пока я буду оформлять на тебя документы, на-ка переоденься", - стянул с себя почти все шмотки, протянул их мне, а сам удалился.

Вышли мы с ним на солнышко, сели в тени на скамеечке. Смотрим друг на дружку.

- Вот что, Клава Закандыбина, - говорит мой спаситель. -Я человек, много повидавший на своём веку и много переживший. И поэтому говорить буду прямо, безо всякого лукавства. Понравилась ты мне, Клава. Можно сказать, влюбился я в тебя в морге - буквально с первого взгляда. Бросишь пить - поженимся, если я придусь тебе по душе. А сейчас - давай свой адресок, через два дня жди в гости.

А я гляжу на него во все гляделки, и сдаётся мне, что всё это происходит во сне.

- Как же так, говорю, вы же меня совсем не знаете!
- Это ты себя совсем не знаешь, Клаша. Но при моей помощи - узнаешь.
- И потом, - тут уж я начинаю нагонять туман, - кто же это, молодой человек, делает предложение девушке - в морге? Даже удивительно как-то…и странно даже…
- А что тут удивительного: клятву в морге давать мне было не странно? А когда в том же морге я прошу твоей руки, - то тебе видятся в этом какие-то странности… А зовут этого странного молодого, как ты выразилась, человека - Анатолий, а фамилия - Телогрейкин. Сержант запаса. Афганец.

- Тёплая фамилия, - улыбнулась я, - греет и сердце, и душу…
- Да уж, после того, как ты чуть не окоченела в морозилке морга, даже такой тёплой фамилией не отогреешься, - он опять внимательно посмотрел мне в глаза. - Чтоб ты не подхватила после морозилки крупозного воспаления лёгких, я дам тебе сильнодействующее лекарство. Но запомни - пьёшь ты его последний раз в жизни…

Он налил мне полстакана водки и дал солёный огурец. Затем посадил на такси, сказал водителю адрес, дал ему деньги, а на прощанье…поцеловал мне… руку…

Клавка заплакала, и было слышно, как она всхлипывает, словно понапрасну наказанный ребёнок, и громко, натужно сморкается. И в наступившей тишине - глупо и неестественно прозвучал у забора чей-то густой, как у генерала Лебедя, бас:

- Гроб, что ли, заказывали?.. - в ответ - грянул взрыв хохота. - И венки к нему… - неуверенно добавил бас.

Во дворе продолжал звенеть неудержимый смех, и, казалось, ему вторили в вышине яркие августовские звёзды.